87

2 мая прошлого года в результате столкновений между антимайдановски настроенными активистами Куликова поля и евромайдановцами, усиленными футбольными фанатами и боевиками-националистами, погибли 48 человек и сотни были ранены.

В основном погибшие и раненые — это куликовцы. Трагедия имела колоссальные последствия, она сделала неизбежной войну на востоке Украины, до предела накалив ненависть в стране. Власть в самой Одессе и в регионе сменилась на целиком лояльную Киеву. В тюрьмах по делу 2 мая оказались именно куликовцы, а не евромайдановцы; пророссийские активисты были вынуждены уйти либо в подполье, либо на войну. Сейчас в одной Одессе по обвинению в сепаратизме сидят не менее шестидесяти заключенных; любая легальная оппозиционная деятельности здесь фактически невозможна. Наш корреспондент отправился в Одессу, чтобы увидеть, как великий город встречает годовщину трагедии

2 мая прошлого года коренного одессита, математика по образованию и поэта по призванию, 55-летнего Вадима Негатурова эвакуировали из пылающего одесского Дома профсоюзов одним из первых. Когда его забирала скорая, он был в сознании и даже мог говорить. Спустя два часа в больнице его сердце перестало биться. То ли ожог внутренних дыхательных путей, то ли отравление продуктами горения — следствие и судмедэксперты так до сих пор и не разобрались.

Незадолго до своей гибели Негатуров написал четверостишие, которое удивило, даже поразило его родных и друзей своими темными для них тогда смыслами:

Прекрасный мир, что строил ты годами,
Разрушить могут за мгновение одно.
Вновь собери обугленные камни —
Строй ВСЕ РАВНО.

— Почему обугленные, ведь если пришло время собирать — то просто камни? — спрашивал Вадима его брат Александр.

— Так — правильно, — отвечал брат брату.

Что-то пошло не так

С Александром Негатуровым мы встретились в одесском Дворце спорта. Когда он в начале нашей беседы сказал, что хоть и согласился на встречу, но все равно боится разговаривать о событиях второго мая, — поверить в это было трудно.

Тренер по карате, тяжелый вес, уверенный взгляд — чего и кого такой может опасаться?

— Обстановка сейчас в Одессе такова, что свою речь, не говоря уже о поступках, надо постоянно контролировать. Даже среди близких друзей, — поясняет Александр. — Вы же знаете, что у нас теперь борются с бытовым сепаратизмом, людей реально сажают по этой статье. А у меня четверо своих детей плюс три дочери Вадима.

Произошедшее на Куликовом поле Александр Негатуров анализировал весь этот год. Сегодня он убежден в нескольких вещах.

Что акция евромайдановцев была спланированной:

— Об этом мало кто знает, но после беспорядков в Одессе те, кто прибыли к нам из других городов — футбольные фанаты и прочие, так сказать, элементы, заряженные в тот день на бойню, — не уехали сразу домой. Все они переместились на лиман и там разбили лагерь из специально приготовленных палаток и прочего туристского снаряжения. Потом жили там несколько дней, пока все более-менее не утихло. Значит, заранее прикидывали пути отхода.

— Зачем им это надо было?

— Чтобы не попасться правоохранителям, если бы, например, ввели план-перехват. Или чтобы по обратным билетам на поезд их не вычислили.

Далее.

Что к такому количеству жертв евромайдановцы не стремились, просто что-то пошло не так, и это привело к пожару в Доме профсоюзов.

— Если бы им нужно было как можно больше смертей, они бы не стали спасать тех, кого огонь застиг в здании. Что бы там ни говорили, а ведь именно евромайдановцы, а не пожарные и милиционеры спасли значительную часть людей. Это подтверждают как свидетельства очевидцев, в том числе журналистов, так и видеоролики.

Далее.

Что антимайдановцы рассчитывали на помощь одесской милиции, а она их просто-напросто сдала.

— Понимаете, у нас всегда так было: один одессит другого никогда не предаст, даже если это его идеологический противник или даже обидчик. Ведь антимайдановцы что думали? Что забаррикадируются, запрутся в Доме профсоюзов, а милиция защитит их от евромайдановцев, встав в оцепление по периметру. Вадим даже позвонил маме, сказал, что его не будет на связи дня два-три, чтобы никто о нем не волновался. Он рассчитывал, что все пройдет как обычно: их вывезут в автозаках, недолго подержат под замком, потом отпустят. Но в этот раз милиция не стала вмешиваться. Почему, кто отдал такой приказ, с какой целью? Вот вопросы, на которые мы не получили ответов. И я не уверен, что когда-нибудь получим.

Кто стрелял?

Трагедии в Доме профсоюзов предшествовали в тот день стычки в центре города. В частности — на Греческой площади. Там в ход шло нелетальное оружие: травматы, пневматика, биты. Собственно говоря, ничто не предвещало массовых жертв. Такие «махачи» в Одессе случались и раньше, стороны к ним готовились, и ни для кого они не становились неожиданностью. В том числе и для милиции: ну, подубасят парни друг друга, сломают нос-другой, два ребра и три руки, пар выпустят — и по домам.

Однако в этот раз сценарий изменился, причем круто, когда выстрелами из огнестрельного оружия были убиты двое членов одесского «Правого сектора», сначала — 28-летний десятник Игорь Иванов, а затем — его товарищ. Кто стрелял: антимайдановцы, майдановцы в целях провокации? Может, имела место трагическая случайность? (Общественники из «Группы 2 мая» уверены, что стрелял антимайдановец Виталий Будько по кличке Боцман, который говорил товарищам, что у него не боевое оружие.) Не будь этих смертей — не прозвучал бы и призыв среди майдановцев идти маршем на Куликово поле, куда никто из них и не собирался, чтобы уничтожить палаточный городок противника.

Ну а потом случилось то, что случилось. Горящие палатки, баррикада у центрального входа, отступление обороняющихся внутрь здания, пылающие покрышки, «коктейли Молотова», пожар.

Олег-поле и Нина-баррикада

Мы стоим около входа в один из подъездов одесского СИЗО № 1 — ждем, когда можно будет передать продукты, предметы гигиены, носильные вещи тем, кого здесь содержат по делу о беспорядках 2 мая из числа антимайдановцев, а также арестованных позже: за связи с ними, за сепаратистские настроения, по подозрению в недавних взрывах в городе и на железной дороге, не приведших, слава богу, к человеческим жертвам.

Мама Вика возглавляет инициативную группу родственников погибших, координирует оказание матпомощи находящимся под стражей. Ее сын, моряк по профессии, должен был уйти в море через неделю после 2 мая. Он остался жив, но попал в следственный изолятор. Там подхватил какую-то сложную печеночную болезнь. Впоследствии его выпустили на волю. Сейчас он лечится и без работы.

Олег-поле постоянно дежурит у импровизированного мемориала рядом с Домом профсоюзов, собирает деньги на нужды сидельцев.

Нина-баррикада 2 мая была в горящем здании, спаслась. Говорит, что думает, то есть свою правду.

Еще тут волонтеры Виктор и Марина.

Все это немолодые, утомленные потрясениями последнего времени люди. В сущности — безобидные осколки того, что год назад гордо именовалось одесским антимайданом.

— А куда подевались все местные антимайдановцы? — спрашиваю я.

Осколки отвечают все разом.

— Лидеры — в России, кто-то в Крым сбежал, испугался. Кое-кого из арестованных обменяли в ДНР на пленных солдат ВСУ. А те, кто остался здесь, помалкивают в тряпочку и каждый день боятся, что за ними придут, — говорит мама Вика.

— Страх — это сейчас в нашем городе главная эмоция. Боятся все, вся Одесса, — говорит Виктор. — Вот возьмите меня. Я в свое время просто оставил на Куликовом поле одному из тамошних активистов свой телефон для связи — чтобы они звонили, если какое мероприятие или концерт. Так меня по этому телефону нашли и уже дважды с обыском приходили. Ничего не обнаружили. Я им говорю: «Вы скажите, что ищете. Я вам сам отдам». Нет — перевернут все в доме вверх дном и уйдут ни с чем.

— Или вот застрелили в Киеве журналиста Олеся Бузину, — говорит Марина. — Почему люди восприняли это с такой пронзительностью и с таким страхом? Потому что его убили не за деньги, а за сказанное слово. Значит, любого так могут. Потому что убили не какого-то депутата, крупного предпринимателя или политика, который живет в охраняемом коттеджном поселке, а парня из нашего двора. Вот его дом, как у большинства из нас, — советской еще постройки, обычная панелька. Вот туда он в школу ходил, сюда дочь в детский сад водил, в том парке совершал пробежки — до последнего, несмотря на угрозы. И каждый, кто разделяет его взгляды, смог примерить его смерть на себя. Как шапку — впору она ему или нет.

— А те — другие? «Правый сектор», например. Они что, тоже боятся?

— Конечно. Иначе бы они не приходили в балаклавах на суды над нашими ребятами.

— Им-то кто угрожает?

— Так Одесса надвое разделилась. Он придет с открытым лицом — ему полгорода потом в это лицо плюнет.

— Зачем они вообще приходят?

— Говорят, чтобы не было давления на судей. Ха-ха, где мы и где давление? — грустно спрашивает кучка сама себя. Это правда — похоже, если они и способны на кого-то надавить, то разве что на таракана в прихожей.

— А кто-то из майдановцев сидит в связи со 2 мая?

— Сидел один. Всеволод (прим. — Гончаревский) зовут. Есть видео, где отчетливо видно, что именно он лупит палкой тех, кто выбрался из горящего здания. Неизвестно, может, до смерти кого забил, а может, инвалидом сделал. В любом случае суд его отпустил за неимением доказательств вины — будто бы не нашлось такого человека, кто написал бы на него заявление.

Мелкобуржуазные герои

Между тем все эти совсем не безобидные разговоры активисты Куликова поля ведут здесь же, рядом с тюрьмой, на виду у воображаемых агентов Службы безопасности Украины, о которых не перестают предупреждать. Причем — без этих быстрых и подозрительных взглядов по сторонам: «Не ровен час, кто услышит». Или еще скажут: «Надо бы батарейку из телефона вынуть, чтобы не прослушивали». И ни один не вынет.

— Это оттого все, что Одесса — очень противоречивый город, — говорит кинорежиссер Сергей Куркаев, одессит неизвестно в каком поколении. — С одной стороны, мелкобуржуазный, торговый, дрожащий за свое барахло, а с другой — город-герой, место партизанской доблести. Как эти две ипостаси уживаются в характере жителей, одному богу известно. Но смесь определенно адская.

Сергей Куркаев, как, кстати, и многие куликовцы, в некотором роде мистик. Только они простодушно ужасаются рассказам о рабочих-ремонтниках, которые отказываются ночевать в Доме профсоюзов, потому что видят и слышат там призраков. А он ищет приметы будущего умиротворения нравов не в новостных сообщениях, а в посланиях свыше, из иных пространств. На Куликовом поле, например, сейчас только и разговоров, что о старце Ионе, одесском святом, умершем уже несколько лет назад, но незадолго до своей смерти сделавшем пророчество.

— Знаете какое? — спрашивает Сергей Куркаев с видом человека, уверовавшего в то, что лотерейные билеты бывают выигрышными. — Что 14-я Пасха будет кровавой, 15-я голодной, а 16-я победной. И я чувствую… нет, я просто знаю, что скоро все будет хорошо, как-то все устроится.

Исчезнувшие знаки

Однако сегодня Одесса — этот город-праздник, город-стихотворение о любви, город-улыбка бога — жестко разделен пополам. На белых и красных, на светлых и темных, на «вату» и майданутых. Каждый может выбрать любое подходящее словцо. Но если говорить прямо, по факту, то на тех, кто за Россию, и тех, кто против нее.

Заселяешься в гостиницу — администраторша видит российский паспорт и тут же громко, с издевкой в голосе спрашивает на весь холл, чтобы слышали другие:

— И вы, значит, тоже думаете, что у нас в Украине едят детей?

Заходишь в компьютерный магазин, что в соседнем с гостиницей здании, чтобы отрегулировать настройки ноутбука, — там дама с дочерью, принесли в починку айфон. Слово за слово, говорю с осторожностью, что из Москвы. Дама в ответ:

— Вы там знайте: мы тут все за Россию! — И так же, как перед тем администраторша, на все помещение вещает, провоцируя всех и вся.

Примечательно при этом, что на улицах Одессы — в одежде, в облике, в поведении людей — ты не различишь никаких знаков, демонстрирующих приверженность того или иного человека тому или иному взгляду на нынешнюю политическую ситуацию на Украине. Ни желто-синих ленточек, ни тем более георгиевских, ни украинских флагов, вывешенных на балконе (каковые можно повсеместно наблюдать в том же Киеве). Не увидишь и вышагивающую по Дерибасовской вышиванку, и чуб, попивающий кофе на Малой Арнаутской. Почему?

Все понимают, что после 2 мая каждый такой знак — это пусть маленькая, но провокация, ведь не у того, так у другого он непременно вызовет раздражение.

А кроме того можно элементарно нарваться на неприятности.

— Я живу в районе под названием Школьный аэродром, — говорит одесский журналист Геннадий Куликов. — Здесь еще с советских времен давали квартиры военным, летчикам. В большинстве своем они противники нынешней киевской власти. Поэтому если вдруг у нас здесь кто-то на ночь оставит «Порше» из богатенького центра или из курортного Фонтана, а к нему будет прикреплена украинская ленточка, то наутро он обнаружит свой автомобиль с разбитым лобовым стеклом или проколотыми колесами. Сейчас в Одессе люди четко себе представляют, какой район за кого. И в зависимости от этого выбирают для себя манеру поведения.

«Мы вату пожгли»

— А как трагедия в Доме профсоюзов в целом повлияла на сознание одесситов? — спрашиваю я куликовцев.

— Сначала все были словно парализованы. Вы не представляете, какая гробовая тишина стояла в этих громадных очередях на пунктах сдачи крови. Все топтались молча, стыдливо опустив глаза. Причем и сторонники евромайдановцев, и их противники — все были вместе.

— А сейчас?

— А сейчас — так. Время прошло. Эмоции поистерлись. Из-за множества интерпретаций произошедшего правда с ложью перемешались. Некоторые вконец запутались и находятся в растерянности. Единственные, кто определился, так это «Правый сектор» и иже с ними. Они считают 2 мая своей победой. Говорят: «Мы вату пожгли».

Руслана Форостяка, руководителя объединения «Самопомощь», мне рекомендовали так: в Одессе эти будут пострашнее всех правосеков вместе взятых.

Он и в самом деле оказался весьма дерзким гражданином.

Первым делом спросил, давно ли я работаю на ФСБ. Потом сказал, что это шутка, которой он встречает всех журналистов, включая американских. Затем зачем-то сообщил, что ходит по городу с боевым пистолетом, хотя разрешения не имеет. Дескать, если сепарам на юго-востоке Украины можно, почему ему нельзя. А потом поделился деталями спецоперации, в которой участвовал: тогда он с товарищами выкрал из больницы на Донбассе одного «серьезного человека ДНР», чтобы затем обменять его на своего пленного.

— Представляешь, а дэнээровцы еще потом на нас заявление в нашу же милицию написали, чтобы нас привлекли за похищение, — он театрально смеется ртом, но не глазами.

На секунду померещилось, что я снова попал в Чечню, в какое-нибудь селение начала 2000-х. Кто знает, что у собеседника на уме: то ли водки нальет, то ли в зиндан посадит.

По мнению Руслана Форостяка, то, что сейчас происходит на Украине, — это не конфликт Киева и Москвы, это конфликт креативного, образованного класса обеих наших стран с советским прошлым.

— Ты посмотри, кто был в одесском Доме профсоюзов. Асоциальные типы, иждивенцы всех мастей плюс люди с криминальным прошлым — там и педофилия, и покушения на убийства. Кого только нет.

— Вообще-то там было полно молодежи. Это видно даже по мемориальной доске с фотографиями.

— Ну а как их воспитывали? Мать-одиночка пашет с утра до вечера, а он все время проводит с бабушкой-пенсионеркой, у которой на уме только льготы от государства да песни Пахмутовой, — говорит Руслан Форостяк.

Кстати, офис «Самопомощи» находится в самом центре Одессы, на Ланжероновской улице, недалеко от главных городских административных зданий.

Из песни — слово

На Куликовом поле собрались активисты, родственники погибших. Они обсуждают, как город будет отмечать годовщину трагедии.

Власти Одессы страшно боятся провокаций с обеих сторон, опасаются, как бы памятное мероприятие не обернулось политическим действом. Им бы этот день взять да отменить, как отменили они — «чтобы не провоцировать людей» — черные воздушные шарики, которые девушки запускали в небо каждое второе число несколько месяцев подрядов. Или как отменили выражение «одесская Хатынь», которым одно время часто пользовались журналисты для описания трагедии. Но информация о ней, к сожалению городских чиновников, распространилась далеко за пределы Украины. В этот день в Одессе ждут несколько иностранных делегаций. Поэтому предполагается, что мемориальные торжества пройдут в режиме усиленной безопасности, а на площадь перед Домом профсоюзов будут пропускать только сквозь рамку металлоискателей.

В последнее время в мэрии едва ли не каждый день собираются на совещания делегаты одесских политических партий и общественных организаций, чтобы обсудить, как провести 2 мая. Приглашают туда и активистов из числа родственников погибших, а также представителей евромайдана. Все вместе они согласовывают каждое слово песен, каждый кадр видеороликов, порядок выступлений и содержание речей, только бы чего не вышло.

— Представляете, что мне приходится переживать на этих встречах, — говорит Людмила Никитенко, бывшая сотрудница МВД. Ее 32-летний сын Максим погиб в Доме профсоюзов. Есть кадры видеосъемки: на одних он падает с пятого этажа; на других — лежит мертвый, с размозженной головой, со сбитыми до костей пальцами рук, в парке на задах здания, куда его оттащили евромайдановцы, сначала — волоком за ноги, а затем — на щите. — Я же там вижу, по сути, убийц моего ребенка. Но я вынуждена терпеть. Потому что понимаю, что город находится в опасности, и повторения трагедии надо избежать.

По словам Людмилы Никитенко, городские власти постоянно склоняют ее к публичному выступлению с примирительными словами. Придумывают различные способы, чтобы смягчить матерей и жен погибших. Скажем, с недавних пор местная официальная риторика для обозначения находившихся тогда в Доме профсоюзов рекомендует выражаться аккуратно — сторонники федерализации, а не жестко, как раньше, — сепаратисты. Но Людмила Никитенко всякий раз отвечает им отказом, подчеркивая, что она идет на сотрудничество с противниками только ради Одессы и одесситов, а после 2 мая снова будет с ними в контрах, и никакого примирения они не дождутся.

Кто по достоинству оценит еще одну жертву этой отважной женщины? В любом случае она не будет напрасной. Потому что, по мнению многих в Одессе, соотношение и качество противоборствующих сил в этом замороженном сейчас конфликте таковы, что ситуация в городе может взорваться в любой момент от самой малой детонации.

Порошенко не употребляем

К нашей с Людмилой Никитенко беседе подключается врач Елена. Свою фамилию от греха подальше скрывает. Второго мая прошлого года активисты Куликова поля попросили ее провести в своем платочном лагере тренинг по оказанию первой помощи. Она приехала к трем часам дня. Вскоре стали поступать раненые из центра города, и Елена решила не уходить, хотя была такая возможность. Затем вместе со всеми она оказалась в Доме профсоюзов, там сымпровизировала, как сумела, лазарет.

Да, евромайдановцы ее спасли. Но за свое спасение она заплатила унижением. Сполна. Ее провели «коридором позора», ей орали в лицо оскорбления, на нее замахивались палками, а после обыскали прямо на глазах у милиционеров.

Елену трясет от обиды и злости, когда она это рассказывает. Видно, что ей стоит большого труда, чтобы удержаться от подходящих к случаю известных русских выражений.

Сейчас она ходит к следователю как свидетель и очень боится, как бы ее статус не переквалифицировали и не предъявили ей какое-нибудь обвинение.

— Я тут подумала: а может, и хорошо, что случился пожар, — говорит Елена, вспоминая тот день. — Он же остановил этих шакалов. А если бы не было огня в здании — они бы в него проникли и всех бы там вырезали, в том числе и меня.

Тем временем некто в кожаной куртке и коротко стриженный бесцеремонно снимает на видеокамеру всех собравшихся на Куликовом поле. Его замечают и довольно грубо выгоняют на периферию площади.

Один из активистов раздает окружающим сладости. Некоторые сначала берут, потом, рассмотрев обертку, возвращают обратно со словами: «Фабрика “Рошен” — нет, спасибо. Порошенко не употребляем».

Несчастный случай как кощунство

Помимо правоохранительных органов независимым расследованием трагедии в одесском Доме профсоюзов, а также причин событий, ей предшествующих, занимается «Группа 2 мая».

Она объединила самых разных и весьма достойных одесситов: как по профессии — журналистов, медиков, химиков, милиционеров, так и по политическим взглядам — если журналистка Татьяна Герасимова терпеть не может российскую прессу, то журналист Юрий Ткачев, напротив, охотно с ней общается и вообще имеет в городе репутацию отпетого ватника. По мнению самих участников, это привносит в деятельность группы здоровую объективность.

Группа провела колоссальную работу. Почти целый год они собирали свидетельства очевидцев трагедии, вещественные доказательства, видеоматериалы, практически на коленках излазили весь Дом профсоюзов сверху донизу и вдоль, и поперек, чтобы определить, как и с какой силой распространялся огонь. Сделали массу экспертиз, послали кучу запросов в самые разные инстанции. В результате на свет совсем недавно появился доклад.

Многое из того, что в нем содержится, сильно раздражает родственников погибших, тех, кто получил ранения, а также им сочувствующих. Там, например, есть свидетельства того, что бутылки с зажигательной смесью летели как в здание, так и из здания — в толпу осаждающих. Там говорится, что укрывшиеся в здании продолжали кидать с крыши куски кровли в евромайдановцев даже тогда, когда те спасали людей из огня с помощью веревок и конструкций разобранной сцены, из которых получились лестницы. Но наибольшее недовольство вызывает то, что ни одна смерть не признана «Группой 2 мая» результатом телесного насилия — согласно ее выводам, причиной гибели людей стали падение с высоты, отравление продуктами горения, ожоги тела. В то время как некоторые родственники погибших утверждают, что евромайдановцы добивали раненых битами и палками.

Эти противоречия испортили отношения родственников погибших и группы, хотя поначалу они тесно сотрудничали. Теперь же первые обвиняют вторых в ангажированности, непрофессионализме и продажности, называют их провокаторами. А также недвусмысленно намекают на то, почему выводы получились такими удобными для власти. Тут и думать нечего, говорят они, ведь группа была создана по инициативе местного градоначальника.

— О чем говорит их доклад? — кипятятся близкие погибших. — О том, что это был всего-навсего несчастный случай. Примерно такой же, как в пермском ночном клубе «Хромая лошадь». Но это же кощунство — так считать.

Их, конечно, очень жаль. Их захлестывают эмоции. И каждому из них хочется, чтобы его родственник или друг остался в памяти людей героем, сражавшимся до конца за правое дело. А какой же герой из того, кто просто задохнулся дымом?

Скрепя сердце, кулаки и зубы

Однажды Александр Негатуров узнал в одной из молодых женщин, приводящих своих сыновей к нему на тренировки по карате, ту, которая 2 мая прошлого года на Куликовом поле снаряжала для своих товарищей-евромайдановцев «коктейли Молотова» — она отчетливо засветилась на видео, размещенном в интернете.

— И что вы сделали?

— А что я могу сделать? Не подал виду. И с тех пор тренирую ее мальчишку, как и всех остальных. Тренирую скрепя сердце. А также — кулаки и зубы, — отвечает Александр, едва сдерживая судорогу желваков.

— Она знает, что вы тогда потеряли брата?

— Мне ВСЕ РАВНО.

— Но как же месть?

— Ее судьба накажет, Бог. Обязательно. Она будет спрашивать себя: за что мне это, почему я? А потом вспомнит ту огненную бутылку, летящую в Дом профсоюзов, в моего брата. И все поймет.

Следите за последними событиями в нашей Twitter-трансляции.

Наша группа в Facebook.

Источник публикации